January 3rd, 2017

Отрывок из книги Александра Пелевина "Здесь живу только я".

Четверо в черных комбинезонах шли по разрушенной улице города.
Они видели догорающие руины домов, чьи окна раскрыли в агонии черные рты; низко свисающие над головой провода, что уцепились за поваленные телеграфные столбы; перевернутые автомобили, которые раскидало взрывной волной, точно обрывки газет на ветру. А еще они видели небо — хоть им и запретили смотреть на него — оно было матово-желтым, грязным от смога и настолько тяжелым, что казалось, будто оно начинается прямо над головой и на его пыльной желтизне можно рисовать пальцем. Из-под ног вздымался в воздух серый пепел, от которого еще больше затруднялось дыхание.
— И все-таки почему они послали сюда именно нас? — спросил Первый.
— Боятся потерь, — пояснил Второй. — Нас послали сюда для того же, для чего отправляют животных в космос.
Третий пнул ногой невовремя подвернувшийся обломок кирпича и сказал:
— Блокада продолжалась тридцать лет. Еще три месяца этот город непрерывно бомбили. Здесь никого не осталось в живых: чего же они боятся?
— Не знаю, — сказал Второй. — Вспомни, что первая разведгруппа так и не вернулась. Это необычный город. Здесь живут необычные люди.
— Жили, — уточнил Четвертый.
Второй ничего не ответил, только поправил винтовку за плечом.
— Здесь нет никого, — продолжал Четвертый. — Все они сдохли от голода и бомбежек. Мы одни в этом городе. А первая группа просто заблудилась. Или наткнулась на невзорвавшуюся бомбу. Или на них обрушился дом.
— Небо здесь странное, — сказал Первый. — Никогда не видел такого низкого неба. Почему фон Трауберг сказал, что на него нельзя смотреть?
— Лейтенант — умнейший человек, — сказал Второй. — Если он говорит, что на небо не стоит смотреть, значит, это имеет под собой какие-то основания.
Первый остановился и высоко задрал голову.
— Красивое, — сказал он после недолгого молчания. — И тяжелое.
— Не надо останавливаться, — упрекнул его Четвертый. — Идем дальше.
Они свернули в узкий переулок и увидели разбитый трамвай, сошедший с рельс и завалившийся набок поперек дороги. Обогнув трамвай, они вскоре вышли к месту, которое, скорее всего, было сквером. Симметрично высаженные деревья теперь царапали обугленными пальцами небо, а посреди сквера стоял пересохший фонтан, расколотый надвое.
— Наверное, здесь было красиво, — сказал Третий.
— Да, — кивнул Второй. — Странно, что до сих пор мы не нашли ни одного трупа. Это беспокоит меня.
— Я говорю, все они мертвы, — сказал Четвертый. — Возможно, от многих не осталось даже тел. А те, что остались, завалены обломками.
— Странно, — сказал Первый. — Минут десять назад небо казалось выше.
— Здесь слишком много пыли, — ответил Четвертый. — И перестань смотреть на это чертово небо!
Они пошли дальше и через несколько минут вышли на набережную реки; в ней текла грязно-коричневая вода, кое-где вспенившаяся. По её поверхности плавал самый разнообразный мусор. Поодаль стоял разрушенный мост, а на другом берегу еще горели здания.
— Мы почти у центра, — сказал Второй. — Нам надо как-то перебраться на другой берег. Пойдем искать неразрушенный мост.
— Ага, найдешь его, как же, — усмехнулся Четвертый. — Пора поворачивать обратно. Основное задание мы выполнили, а следов предыдущей группы не нашли.
— Нет, — возразил Второй. — Мы должны дойти до центра.
— Второй прав, — сказал Третий. — Задание еще не выполнено.
— А небо стало еще ниже, — медленно проговорил вдруг Первый.
Все обернулись на него: тот стоял, задрав голову. Небо действительно казалось еще ближе, еще темнее и плотнее.
Первый поднял руку над головой, и пальцы его вдруг уперлись в нечто твердое, липкое и горячее. Зрачки его расширились: он провел пальцами по этой массе, а затем посмотрел на руку. На подушечках пальцев осталась желтоватая грязь.
— Господи, — сказал он.
Все четверо подняли головы вверх и дотронулись руками до неба. На ощупь оно было пыльным и шершавым.
— Что это такое, черт возьми? — ошарашено выдохнул Четвертый.
Третий молча сглотнул слюну. Второй снял с плеча винтовку и недоверчиво потрогал небо штыком: тот заскрежетал по его поверхности.
— Оно становится еще ниже, — сказал Четвертый. — Смотрите, я уже могу трогать его всей ладонью, а еще минуту назад — только кончиками пальцев.
— Господи, — повторил Первый.
— Без паники, — сказал Второй. — Давайте выбираться отсюда. И побыстрее.
Они быстро зашагали обратно.
Когда они миновали переулок и свернули на ту самую улицу, по которой шли раньше, небо опустилось еще ниже: теперь им приходилось идти, пригнув головы.
— Быстрее, мать вашу! — закричал Четвертый.
Они побежали изо всех сил.
Трауберг был прав, думал Первый, это место — настоящий ад. И зачем только я смотрел на это небо! Оно такое грязное, такое липкое, такое шершавое... Черт!
Он споткнулся и упал лицом в асфальт. Подняться в полный рост он уже не смог: пришлось согнуться в поясе.
Остальных Первый уже не видел. Теперь была только едкая серая пыль, которая забивалась в глаза, когда он упал на четвереньки, а затем распластался по земле ничком.
В этой серой пыли Первый увидел еле заметное сияние маленькой красной звезды; она валялась на земле прямо перед его глазами. Тяжело дыша, из последних сил он подполз к ней поближе.
И когда он, зажмурив веки, крепко прижался к ней щекой, небо раздавило всех четверых.

Отрывок из книги Александра Пелевина "Здесь живу только я".

Давным-давно, когда еще не было в Ленинграде Блокады, а жители еще не придумали себе время, чтобы измерять количество прожитых суток, жил в городе красный трамвай.
Каждый день он катал ленинградцев по солнечным улицам, сверкая чисто вымытыми стеклами, а по вечерам возвращался к трамвайному кольцу и засыпал до утра.
Поскольку времени тогда еще не было, неизвестно, сколько продолжалась эта жизнь - может быть, месяц, может быть, несколько лет, а может быть, всего лишь пару дней. Трамвай не беспокоился об этом и просто делал свое дело - катал людей по Ленинграду. Жители любили его, всегда приветствовали добрым словом, дарили цветы и шоколадки.
Это продолжалось бы бесконечно (ведь когда не существует времени, все вечно, ничто не умирает и ничто не уходит), если бы однажды в Ленинграде не послышался неумолимо-размеренный звук часовых стрелок. Случилось это осенним утром, уже прохладным и темным. Сначала казалось, что этот звук - просто капли дождя на стекле.
Никто не знал, откуда в городе появились эти странные предметы. Но вскоре после появления первых часов стали появляться люди, узнавшие время. Этих людей можно было отличить по кожаным браслетам на руках. Скорее всего, из чувства своей глубокой обиды (а кому понравится узнать время?) они стали делиться этим знанием с другими. И узнавших время становилось все больше и больше.
Жители города стали понимать, что пресловутое время, оказывается - очень и очень дорогая вещь, и тратить его попусту недопустимо. Поэтому те, кто дорожил им особенно сильно, построили в Ленинграде метро. Метро оказалось настоящим подарком для людей с кожаными браслетами, количество которых росло с каждым днем. Оно было намного быстрее трамвая, а тот факт, что из окон вагонов не видно солнечных улиц и проспектов, уже не волновал узнавших время.
И настали дни.
Просто настали дни.
Все реже и реже ленинградцы катались на трамвае. К тому моменту, когда наступила зима, только редкие единицы могли позволить себе отдохнуть от времени, сесть в потертое кожаное сиденье и долго смотреть в обледеневшее окно на заснеженный город, проходящий мимо под стук вагонных колес. Но в основном трамвай был теперь пуст. А когда он был пуст, он шел со скоростью снега. Незаметно сливался с ним, и тогда его никто не замечал. Тот, кто живет быстро, не успевает увидеть медленного.
К такому положению дел трамвай не мог привыкнуть. Ему хотелось вернуть то, что было вечным, но с появлением часов перестало им быть. Сам же он не мог понять время, хоть иногда и желал этого больше всего на свете - просто для того, чтобы за пеленой нового восприятия жизни не видеть своего одиночества. Не мог понять по той очевидной причине, что он был не человеком, а трамваем. И однажды он впервые в жизни сошел с рельс и отправился в далекий и опасный путь к Владимиру Ильичу Ленину, чтобы спросить у него совета.
Жил тогда Владимир Ильич далеко-далеко от Ленинграда в небольшой избушке посреди леса.
Вышел трамвай из города, попрощался с ним и неторопливо (иначе он не умел) поехал по заснеженной дороге.
Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. По пути трамвай нагнал одинокого человека в серой красноармейской шинели, устало бредущего вдоль дороги в ту же сторону, что и он. Остановился и заговорил с ним. "Здравствуй! - говорит, - "Как зовут тебя и куда ты держишь путь?" Посмотрел на него человек и ответил: "Петром меня зовут. А иду я к Владимиру Ильичу Ленину. Хочу узнать у него, зачем людям понадобилось время и как теперь жить, когда все перестало быть вечным". Удивился трамвай и обрадовался: "Я сам к нему направляюсь и хочу задать ему тот же вопрос. Садись ко мне, подвезу тебя. Вместе веселее, да и замерз ты совсем, как я погляжу".
Улыбнулся красноармеец и сел в трамвай. И поехали они вместе, долго разговаривая по пути и умолкая только для того, чтобы подумать о чем-то своем.
Много времени прошло, и в конце концов добрались они до избушки Владимира Ильича. Постучал красноармеец в дверь. "Входите!" - раздался мягкий старческий голос, знакомый им обоим с самого детства.
Когда они вошли в избушку, Ленин сидел в своем кресле у печи и поглаживал котика, сидящего у него на коленях. Прищурился Ильич, посмотрел на обоих внимательно и сказал:
- Первый раз, товарищи, вижу, чтобы ко мне трамвай домой приходил. Обычно трамваи не ходят, а, знаете ли, ездят! - и залился своим неповторимым смехом, - А тебя, Пётр, я хорошо помню. Что вас обоих привело ко мне? Для чего вы проделали такой путь от Ленинграда?
Пётр снял буденовку и ответил:
- Мы пришли сюда, чтобы спросить тебя о времени.
Ленин нахмурился и прикусил нижнюю губу. Промолчал.
- В Ленинграде настало время, Владимир Ильич, - нарушил тишину трамвай, - У людей появились часы. Они стали мерить свою жизнь минутами, секундами, днями и неделями. Без времени они больше не могут прожить. Метро заменило им трамваи, на руках они носят кожаные браслеты с циферблатами, чтобы постоянно смотреть на них и знать, какой именно отрезок жизни они сейчас проживают. И теперь не стало в Ленинграде ничего вечного, все получило свой срок, все измерено и оценено.
Нахмурился Ленин еще сильнее, опустил котика с колен на пол, встал с кресла и заходил кругами по комнате, недовольно потирая бородку.
- Плохо. Очень, очень, очень плохо! - заговорил он быстро и недовольно, - Очень плохо! Просто безобразие!
Перестал ходить кругами, снова сел в кресло и задумался.